Имя В.Б. Каплинского очень хорошо знакомо смолянам,

особенно тем, кто небезразличен к истории нашего древнего героического края.

                 В. Рудницкий

Владимир Борисович Каплинский  родился в 1957 году в городе Петродворце Ленинградской области. Окончил Ленинградское высшее военное училище железнодорожных войск и военных сообщений им М.В. Фрунзе, а в 1990 году – с отличаем – Ленинградскую военную академию тыла и транспорта. С 1995 года в отставке.

      Прозаик. С 1994 по 2012 год в российской периодической печати было опубликовано более 125 его работ на различные темы, в разных литературных жанрах.

     Автор ряда книг по истории, краеведению и топонимике Смоленщины.

     С 1997 года практически постоянно живет в д. Бурцево Сычёвского района. С октября 2003 года по август 2012 года руководил межрайонным литературным объединением «Вазуза».

     Член Союза писателей России, член Международного литературного фонда.

Каплинский, В. Б. Старая Сычевка [Текст] . / Владимир Каплинский. - Смоленск, 2004. - 207 с.

Данная книга - цикл исторических очерков об истории города Сычевки и Сычевского уезда. Интереснейшая история города Сычевки и Сычевского уезда изучена крайне слабо. Отсутствие исторических доку­ментов неизменно ведет к рождению всяческих легенд и до­мыслов. Эта книга основана только на исторических докумен­тах. Здесь отражены малоизученные и практически совершен­но неизвестные факты сычевской истории.

Каплинский, В.Б. И отблеск злата эполет… Смоляне-генералы, участники боевых действий против армии Наполеона Бонапарта в 1812 - 1815 годах. / Владимир Каплинский. – Смоленск : Маджента, 2011. – 176с.

Каплинский, В. Б. Православные храмы Сычевского уезда Смоленской губернии [Текст] / Владимир Каплинский.  -  Смоленск, 2007. - 116 с.

Эта работа - попытка поднять огромный исторический пласт не знакомый нынешнему обществу жизни православного нашего Отечества, а именно жизни Сычевского благочиния. Попытка реставрации во времени становления православных храмов и их позорного для русского народа разрушения; попытка вспомнить поименно тех, чей вклад в развитии церковной жизни нельзя не оценить; попытка воздать должное истинным служителям правды Божией.

Для всякого православного христианина и Русской Пра­вославной Церкви Её история - история о Правде и Истине - священна.

ОТРЫВОК ИЗ ПОВЕСТИ «ЦВЕТЫ ПОЛЕВЫЕ»

     Иван, поцеловав двух спящих дочек, вышел из дома. Солнечное, просторное майское утро встретило его прохладой и песнями жаво­ронков. Невысокого роста, стройный, крепкого телосложения, он всегда пользовался уважением среди односельчан за свою рассудительность и грамотность, за свое трудолюбие и обязательность. Если Иван ска­зал, что сделает, то можешь не сомневаться - все исполнит. И сей­час, в разгар посевной, только и удавалось, что заскочить домой на несколько часов и снова в поле - уж такой жаркий период.

      Посередине деревни стояла огромная, в три охвата, ива, все­ми называемая просто ветлина. Трудно было сказать, сколько ей бы­ло лет. Потрескавшаяся, грубая, вся в глубоких расщелинах кора, напо­минала морщины очень старого человека. У основания же ствол был покрыт слоем лишайника и мха. Со всех сторон, на многие километры был виден этот природный гигант - гордость деревни Безымянки. На одной из толстых веток ветлины висел кусок рельса в который зво­нили подвешенным здесь же металлическим прутом, созывая бригаду на работу. Каждое утро проделывал эту процедуру бригадир и певу­чий звон рельса, как звон небольшого колокола летел над полями к Омшаре и Пару, к ближним деревням Чащеватке и Поплевино, до самого леса с названием Загон. К этому привычному, неиз­менному испокон веков месту сбора, направился Иван, еще издали заметив сидящих под ивой мужиков, дружно дымивших самосадом. 

       - Здорово, мужики, - поздоровался Иван, - как ночевалось?

       - Смеёшься что ли, бригадир. Не успеешь разуться, как снова обувайся. Какой сейчас сон? - пыхнув самокруткой, ответил Мишка Егорьев, посмотрев на Ивана красными от недосыпания глазами.

        - Это верно, Мишуня. Пока посевную не кончим – не до гулянок. Верунька то наверно исстрадалась вся? Гляди как бы Володька - пастух девку не уволок.

         - Я ему уволоку. Ноги живо повыдергиваю, да коровьи приставлю. Пускай тогда скачет и коня не надо - экономия, - под общий смех оскалился белозубой улыбкой красавец Мишка, откинув назад непокор­ный чуб русых волос.

         - Ладно, уж, экономист. Оставь Володькины ноги при нём. И так парень ни то ни сё, а тут ещё на копытах и вовсе на черта похож бу­дет,- улыбнулся Иван, - лучше скажи, Миша, когда свадьба то?

             - Думаю, к октябрьским сыграем. Ох, и повеселимся…

             - Это верно.

     Из-за крайней по правую сторону избы, показался дед Евеей, опираясь на кривую палку. Старый солдат и георгиевский кавалер по старости не работал, но каж­дое утро посещал место сбора бригады, справляясь о новостях, о посев­ной, о делах житейских. Дед был добр и чуточку наивен. И хотя все знали о его царской награде, полученной в первую мировую, никто о ней никогда не спрашивал. Сам же Евсей об этом «хвакте» награждения тоже помалкивал, но все же бережно хранил Георгиевский крест, завернутый в чистую тряпицу, на дне сундука. Зато о боевых действиях, «как немца лупили», расска­зывал с охотой, зачастую повторяя одно и тоже много раз.

             - Здоровы ль, голуби? - подошел дед Евсей.

             - Здравствуй, дедуня. Что сегодня тебя интересует? - спросил за всех Петр Ребров.

             - Вот, намедни, дочка приезжала ко мне с города и говорила, что стали часто прописывать в газетах про енту Германию, которую я лу­пил когда-то. Вот и интересуюсь я, никак етот самый немец их глав­ный, забыл, как кличут то яво, - наморщил дед и без того морщинистый лоб, потирая его грубой мозолистой, ладонью, - …так вот я и говорю, неужто они снова на нас войной полезут? Как, Иван, думаешь? Ты ведь финскую прошел, чай сержант, в мою службу – значит унтер-офицер и потому знать должён, - глянул дед на Ивана выцветшими, беле­сыми глазами.

             - Нет, дед. Не будет войны. Ещё два года назад с Германией до­кумент один подписан о том, чтоб не нападать друг на друга, - стара­ясь избегать неясных для деда слов, объяснил Иван.

      Вопрос, заданный дедом. Евсеем волновал всех, часто вызывая бурные споры. Редкие известия, докатываясь до Смоленской глубинки, гово­рили о том, что в Европе давно идет война. Волновали они и Ивана, одного из немногих среди окрестных деревень, уцелевшего на финской. Всё чаще, порой не давая покоя ночами, вспоминалось ему то время, когда он был призван в ряды РККА. Вспоминался Ленинград и курсы младше­го комсостава. Затем полк под Выборгом, затем... Дальше он помнил только грязь, слезы, кровь и смерть. Много крови и много смертей...

          - Бригадир, чего ждем то, чай все собрались без звону? - нару­шил Мишка тяжкие мысли Ивана,

           - Да председатель просил дождаться его. Сейчас будет.

           - Закуривай, мужики, - протянул Ребров кисет, снова усаживаясь под ветлиной. Натруженные крестьянские руки, с легкостью факира, при­вычно, но не торопясь сворачивали самокрутки. Здесь торопиться нельзя, перекур - не простое пускание дыма, а целый ритуал, требующий не то­ропливой последовательности.

      Миша махнул в даль рукой:

           - Гляди, кто-то, кажись, верхом едет.

От Полонова ручья к деревне приближался всадник.

            - Председатель торопится, ишь как шпорит.

      К дереву подъехал раскрасневшийся полноватый мужчина лет пятидеся­ти в полинялой солдатской гимнастерке, перетянутой ремнем.

            - Здравствуйте, товарищи. Здорово, бригадир, - протянул он ру­ку Ивану.

            - Здрасьте, Петр Иваныч. Вот, как просили, вас ждем.

            - Молодцы. Вся ваша бригада молодцы. На сегодняшний день по посевной - лучшие в районе. Если так дело пойдет, то глядишь через недельку и закончите.

      Гул одобрения раздался из-под ветлины.

            -Раньше закончим.

            - Правильно. Поднатужимся и закончим за четыре дня.

            - Еще бы, без передыху в поле.

            - Ничего, - продолжил председатель, - будет время, отдохнете. Толь­ко вот некоторые перестановки придется сделать, - взглянул он на поднявшихся колхозников, обступивших его полукругом.

            - Вот, - достал он из нагрудного кармана небольшой листок бу­маги и, повернувшись к Ивану, подал ему. - Бригадира вашего в воен­комат вызывают.

            - Как в военкомат?

            - Зачем?

            - Посевная же.

Снова загудели мужики, на сей раз неодобрительно. Председатель под­нял руку, требуя тишины.

          - Только что еду из военкомата. На какую-то трехмесячную переподготовку направляют тебя, Иван Савельевич. Уж, как не уговаривал я военкома оставить тебя, а он заладил свое «Не могу» и все тут. Вот такие дела-а-а, - вытер кепкой вспотевший лоб. - Ты, Иван, не расстраивайся. Всего-то три месяца. Егорьев, принимай бригаду. И смотри у меня, Мишка, чтоб не хуже было.

           - Не волнуйтесь, Петр Иванович, не подведем, - откинул Ми­ша со лба свой непокорный чуб.

            - А ты, Иван Савельевич, давай домой, собирайся.

     Тепло попрощавшись с бригадой, Иван не спеша направился к своему дому, Дом был почти на краю деревни, издали виднелась его высокая, крытая свежей щепой, крыша; и года нет как построил. Рядом стоял такой же крепкий и добротный дом отца.

     Грустно и тяжело было на душе. И хотя Иван гнал от себя нехорошее предчувствие, неимоверная тяжесть скользким ужом все же заползла в сердце, заставляя его то учащенно биться, то на ка­кие-то мгновения замирать при мысли о расставании с семьей: с его любимой Настенькой, дорогими дочурками Зиночкой и Люсень­кой. Он не заметил, как оказался у своей калитки. Только сейчас он вспомнил про врученную повестку, так и неся её в руке, ещё не читав. Устало, как будто перетаскал десятки центнеров семян, Иван присел на скамейку, раскрыв сложенный пополам листок: «Сержанту запаса Савелову И.С... 16 мая 1941 г.... к 12 часам… район­ный военный комиссариат...». «Значит завтра», - подумал Иван. «Не­чего раскисать. Эка невидаль - сборы. Ведь не в тюрьму же и не на войну. А три месяца - ерунда, считай в отпуск, на курорт съез­дил», - мысленно подбадривал себя Иван и уверенной, твердой поход­кой зашагал к крыльцу дома.

          - Папка пришел, - услышал Иван, едва переступив порог. И тут же увидел бегущую навстречу, шлепая по полу босыми ножками, пятилетнюю дочку Зиночку.

           - Не спишь, егоза?- подхватил он её на руки.

           - Не-а, - прижалась девочка к отцу. Её тельце, платьице, ещё не заплетенные в косичку волосики пахли детской нежностью, домаш­ним уютом, теплом, семьей, всем тем, что заставляет отцов быть еще более ласковым и нежным к своим детям.

           - А где сестричка?

            - Люся еще спит. Она у нас соня.

            - Ну-у-у, - улыбнулся отец, - она ведь еще маленькая.

            - Да-а, маленькая, а конфеты сладкие больше меня любит. Вот бабушка Катя дала мне две конфеты, - Зиночка показала два пальчи­ка, - и Люсе две, - из второго кулачка появились еще два пальчика, - так она их сразу в рот и съела. А я одну съела, а другую от нее за печку схоронила, так она её нашла и тоже съела. А я  её за это веником. Зачем она мою конфету сладкую съела? А ты мне купишь конфет? - прижалась девочка к отцу.

           - Куплю, обязательно куплю.

           - Ой, колючий, - замахала   Зиночка босыми ножками.

Только сейчас Иван вспомнил, что уже несколько дней не брился - все недосуг.  

           - Сейчас побреюсь, - нежно погладив по головке дочери, опустил ее на пол.

       За спиной скрипнула дверь и, оглянувшись, Иван увидел входящую в дом жену с полным подойником молока.

Иногда, глядя на жену, Иван спрашивал себя: «И что она во мне нашла? Ведь я - совсем обычный, а она…». Он вспомнил, как в день их свадьбы они ехали на пролетке венчаться в Писковскую цер­ковь. Тогда он задал ей тот же вопрос. А она улыбнулась, положила голову ему на плечо, и тихо ответила: «Обычный? И вовсе нет. А с лица мне воду не пить». Сколько к ней сваталось парней, а она выбрала его - совсем обычного. А она, она... И рождаются же такие кра­савицы; глянешь и не скажешь, что деревенская, чисто дворянка какая. Пра­вильные черты лица  узкий, с красивой горбинкой носик, тонкие и длинные пальцы красивых рук, которым впору с веером играть, а не ко­сой махать. Казалось, что русская природа, взяв от себя по капель­ке самого лучшего, собрала все воедино в одном человеке. Стройность - от русской берёзки, глаза - от чистого неба, волосы - от спелой пше­ницы, нежность - от майского ветерка, а доброту характера - может от зеленых полей и лугов, от шептуна-леса и веселых, озорных пере­лесков, от задумчивых, с плавным течением рек, от всего того родно­го и близкого русского раздолья, увидав которое нельзя не восхи­щаться. И не было в деревне мужчины, который бы не остановился при встрече и с восхищением не посмотрел бы ей в след. А если празд­ник, веселье какое, то так спляшет, что держись мужская братия; ни один до конца её пляски не выдерживал, падали в изнеможении. Ей же - хоть бы что, только смеётся белозубо. Запоют же песню и тут её родниково-чистый, нежный, бархатный голос особо выделяется из общего хора. А заведет песню одна - слезу вышибает у старух, да стариков. Уже шесть лет, как они женаты, а при виде её у Ивана за­хватывало дух, как при первой встрече. И родятся же такие...

            - Никак что забыл? - удивилась Настя, увидев Ивана в столь непривычное время.

            -Нет, Настенька, ничего не забыл, вот, - положил он на стол повестку.

            -Что это? -  вытирая руки о передник, подошла жена к столу.

            - На военные сборы должен завтра явиться. На три месяца.

            -Ох, - только и смогла сказать Настя, присев на лавку у сто­ла, не смея взять в руки листок бумаги, принесший в их дом очеред­ную разлуку. Слезы двумя большими горошинами скатились по её ще­кам, упав на сложенные, натруженные руки.

       - Ну, ну. Будет тебе, - обнял Иван жену. - Всего-то три месяца. Простые сборы. Чего расстраиваться?

        - Ох, Ванечка, - лишь всхлипнула Настя.

        - Будет, детей напугаешь. Затопи лучше баньку, а я к отцу.

         Незаметно теплый и солнечный майский день угас, уступив свое место вечерней прохладе. Далеко за, лесом садилось солнце. Издали, с другого конца деревни донеслось:

        «Цветочки мои, вы полевые,

         Любила я вас собирать.

          Подружки мои вы дорогие,

         Любила я с вами гулять.

         Послушайте, добрые люди,

         Что сделал злодей надо мной.

         Сорвал, как во поле цветочек,

         Сорвал и ногами стоптал…»

      Сильные и чистые, как ручей, женские голоса несли в деревню песню, возвращаясь после дойки коров. И эта песня, словно птица, взлета­ла к облакам, разносясь по округе и снова падала на землю, неволь­но заставляя идущего - остановиться, работающего - прекратить свое дело и слушать, слушать...   Сидели и слушали эту песню у открытого окна Иван, да Настя. Родители, родственники, соседи разошлись по домам, забрав с собой дочек - пусть побудут одни. Иван подошел к сундуку. Открыл крышку и стал аккуратно выкладывать из него одеж­ду. Наконец он нашел то, что искал. На дне сундука, сверкнув сержантскими треугольниками в красных петлицах, лежала его гимнастер­ка. Поверх гимнастерки лежал маленький сверточек. Бережно развя­зав узелок, Иван раскрыл его и в вечернем сумраке, на ладони, сереб­ристо сверкнула медаль «За боевые заслуги».