Размер шрифта:
Цвета сайта:
Настройки:

Интервал между буквами (Кернинг):

Стандартный Средний Большой

Размер шрифта:

12 14 16

Муниципальное казенное учреждение культуры «Районная централизованная библиотечная система» муниципального образования «Сычевский район» Смоленской области
Версия для слабовидящих
8 (48130) 4-11-81

Сотникова Людмила Васильевна

                                                                                                         Автобиография.

Родилась я 25 марта 1953 года в прекрасном городе на Волге - Костроме. В 1957 году родители переехали на родину отца в Смоленскую область. Там, в небольшой деревне Ельнинского района, и прошло моё детство. Там же закончила школу, затем Ельнинский сельскохозяйственный техникум в 1972 году, который в то время считали кузницей кадров. В Сычёвку попала по распределению, но так получилось, что она стала моей третьей малой родиной. Сорок лет проработала бухгалтером, хотя мой послужной список невелик: первые 8 лет в колхозе "Рассвет", с 81 по 93 годы - в Сычёвской ДПМК, дальше 13 лет отдала Почте России, и последние 6 лет трудилась в Сычёвском отделе по культуре. С августа 2012 года нахожусь на пенсии. Ветеран труда Смоленской области. Мать троих детей. Имею внука и внучку.

                                                                                             Творческая биография.

В детстве я была довольно замкнутым ребёнком. Родители не могли уделять мне достаточного количества времени для общения, потому что день деньской пропадали на работе, а я оставалась с бабушкой и дедом. Они оба были неграмотными, и вся их жизнь прошла в одной и той же местности - деревне Угрица Ельнинского района. И всё же думаю, что корни моего творчества лежат здесь, в моём детстве, поскольку рано стала фантазировать, сама себе придумывать игры и развлечения. Первые мои стихи появились лет в 18 или 19, но, как полагаю, были незрелыми и постепенно были утеряны. Потом случались годы, когда писАлось или не писАлось, в зависимости от настроения или жизненных обстоятельств, но получилось так, что писала исключительно "в стол". Серьёзно начала писать недавно. В настоящее время пытаюсь так же писать и прозу. Нигде до сих пор не печаталась. Стихи свои и прозу публикую на серверах Стихи.ру и Проза.ру. и некоторых литературных группах. С марта 2015 года вступила в Сычёвско-Новодугинское литературное объединение "Вазуза". В 2015 году участвовала в областном конкурсе "Библиопарнас", в котором (неожиданно для самой себя) победила и получила Диплом первой степени. Участвовала в творческой встрече  ЛО "Вазуза" и ЛО "Светлица" в Зубцове Тверской области в городских мероприятиях, организованных отделом по культуре, в творческих поездках по Сычёвскому району.     

 Первый поэт, с которым мне пришлось "познакомиться" в детстве, был А.Блок. Лет в 9 случайно на чердаке нашла книгу без обложки и через короткое время уже декламировала самой себе: "Чёрный вечер. Белый снег. Ветер, ветер!..." Произведения Блока люблю до сих пор, а так же Пушкина, Лермонтова и многих других поэтов. Из современников нравятся стихи Бориса Рыжего, Александра Роскова. Отдельной строкой хочу выделить Николая Рубцова. Читая его стихи, физически чувствую его одиночество и безысходность.

 

Памяти Николая Рубцова

                                                                                       Горит, горит звезда моих полей..."
                                                                                        Н.М.Рубцов "Звезда полей"

Горит, горит звезда твоих полей,
И ей вовек не суждено погаснуть:
Она, призывней тысячи огней,
Сияет и загадочно, и ясно. 

Тебе она светила, как могла,
В твоей холодной, бесприютной жизни,
Подругой и попутчицей была
Единственной с рождения до тризны.

Она, как в чёрной дымной полынье,-
Когда мороз-трескун беду пророчил,-
В твоём тревожном плавала окне
К исходу той глухой крещенской ночи.

Потом за редкой сумрачной толпой
Плыла она незримо и уныло
До пустыря, чтобы порой ночной
Склониться скорбно над твоей могилой.

Ей тучи и туманы нипочём,
Встаёт она над непогодой даже
И освещает трепетным лучом
Простые вологодские пейзажи.

Здесь, над сухонской яркой синевой,
С сурового тотемского откоса
Ты видишь луч прозрачно-золотой
И смотришь вдаль задумчиво и просто.

Горит, горит звезда твоих полей.
Хоть не года прошли - десятилетья,-
Как никому из нас понятен ей
Твой путь из безызвестности в бессмертье.

 

***

У каждого из нас своя дорога.
Красива ли она или убога, -
Ведёт всегда от отчего порога
До самого Небесного Чертога.
И только там, когда увидим Бога,
Поймём, что нам с тобой дала дорога.

 

Про берёзу...

                                                                           
Стояла берёза на краешке леса.
Была хороша и стройна как невеста.
Шумела ветвями, шушукалась с ветром,
к ней птицы стремились с добром и приветом.

Но как-то однажды в начале недели
по снегу к ней двое саней подлетели.
Горластых парней соскочила ватага -
на лицах румянцем  горела отвага.

Коней привязали.  Посыпались шутки.
Потом полетели на снег  полушубки,
а после и шапки, им вслед – рукавицы:
негоже работникам в тряпки рядиться.

Взревела тугая стальная железка,
шарахнулось эхо над кромкою леса
и где-то зависло под куполом синим,
лишь хлынул с макушки серебряный иней.

Упала берёза без крика, без стона.
С соседнего дуба поднялись вороны.
Затем топоры зачастили, как дятлы,
срубая ей ветви в запале азарта.

Но вот уже начисто убраны сучья.
Лежала бедняжка в сугробе колючем
вся белая, гладкая, будто нагая -
ещё не мертва, но…  уже не живая.

Потом её долго на части делили:
пилили, пилили, пилили, пилили…
Мешались со снегом опилки, как слёзы…
Вот так, в одночасье, не стало берёзы.

«Ну, славно!» - воскликнул распаренный малый, -
«Подальше проедем – другую завалим!»
И все засмеялись - довольно и дружно -
не зря потрудились, товар – то, что нужно.

И только один (чуть постарше годами),
окинув пустое пространство глазами,
стал строг и задумчив и странно  невесел
и шумным товарищам тихо заметил:

«Эх, братцы! Да мы ведь преступники с вами.
Такую красавицу сделать дровами!!!
Не скоро закроется этот прогал…», -
и медленно куртку застёгивать стал.
                                                          20.08.2015  

 

Ада я, дедушка...

Посвящается выпускникам 1941 года, ушедшим добровольцами защищать своё Отечество.



«Ада я, дедушка… Ада...» -

ласковый взгляд из-под чёлки, -

Да, отступаем…, - так надо…», -

голос дрожит у девчонки, -

«Вы нас простите, родные, -

мы очень скоро вернёмся».

…Мечутся тени смешные,

медленно падает солнце.

Тонкие веточки–руки

из рукавов гимнастёрки

гладят совсем не от скуки

складки потёртой скатёрки,

взгляд, словно сумрак зелёный

в самом начале июля…

Смотрит старик сокрушённо,

хлипкие плечи сутуля,

вновь самокрутку пакует,

ближе скамейку придвинул:

«Кто ж тебя, дочка, такую

в бездну кромешную кинул?

Где же родители были?

Путь твой, похоже, неблизкий…»


«Нет никого. Все погибли

в первой бомбёжке под Минском.

Папу… и маму…, и брата… -

сразу троих в одночасье». 

Крякнул старик виновато,

ёжится, словно в ненастье:

«Ладно, ложись-ка ты, дева, -

ночи-то ноне, как свечки.

Ежели  что,  для сугрева -

чай в чугунке на припечке».




Сразу легла и затихла, -

всякому отдыху рада.

«Да-а-а, натерпелась ты лиха….

Где ж она, Господи, правда?»

В щели старинного дома

льётся ночная прохлада,

скорбно взирает икона,

красно мерцает лампада,

вечный сверчок неустанно

грюнит чуть слышно за печью,

думает дед непрестанно

думу свою человечью:

«Немец, язви его в печень,

сунулся в пекло беспечно:

русский народ - он же вечен,

как и земля наша вечна.

Не-е-е-т,  не помогут и пушки

против народа из стали,

если такие девчушки

тоже солдатами стали,

коль на ружьё променяли

 женское счастье простое…»

…Где-то петух загорланил –

кончилось время постоя.



А за околицей смрадно

утро взорвали моторы,

и, словно выстрел, команда:

«Стройся! Заканчивать сборы!»

Вновь по окраинам скудным,

по большакам, перелескам

кони, машины и люди

двинутся от Смоленска.

Будут скелеты орудий

еле держаться у кромки,

лошади падать всей грудью,

рваться гужи и постромки,



пот забелеется солью,

зноем полуденным выжат.

Только две истины кровью, -

только - «погибнуть» и «выжить»!

И от деревни к деревне

средь бедноты и разрухи

вслед, как сложилось издревле,

станут крестить их старухи.

Вплоть до конца отступленья

сумрачно и виновато

в каждом подобном селенье

взгляд будут прятать солдаты.

Но с каждой новой верстою,

с новым холмом, перелеском,

выстраданное, непростое

чувство пробудится дерзко.

Пламенем кровной расплаты

вспыхнут суровые лица,

будет с утра до заката

гнев благородный копиться.

И неотступно – за ними -

Божья извечная правда…



«Как - я забыл - твоё имя?»

«Ада я, дедушка…, Ада…»

 

Ольга

 

Было уже, наверное, не менее полуночи, а Ольге всё не спалось. Она оторвала голову от подушки, долго прислушивалась к завыванию вьюги за стеной, смотрела на едва заметное пятно замёрзшего окна. Как хорошо, что она успела вернуться до непогоды. Какие-то четыре или пять часов назад ничто ещё не предвещало этой свистопляски, разве только усиливающийся ветер да лёгкая позёмка на дороге. Ольга перебирала в мыслях свою, уже далеко не первую, поездку. «Господи»,- думала она, «Всё получилось и на этот раз, всё прошло благополучно. Бригадир дядя Веня всё-таки дал ей Мальчика, только очень наказывал, чтобы не гнала - старый совсем, да чтобы смотрела в оба в Алексеевской балке, волков там, дескать, видели недавно. А что она, Ольга, может против волков? Знал бы кто, как леденеет кровь от их истошного воя! Но проехала, никого не усмотрела, как ни озиралась по сторонам. Видно разные дороги у неё с ними были в этот вечер. А может берёг кто.... А у неё и радости-то... вернуться домой, под крышу, увидать ждущие, истосковавшиеся глаза детей, вопрошающе поглядывающие на её небольшой мешок. Почувствовать тепло их ручонок, по очереди цеплявшихся за шею. В этот раз удалось обменять кусок поплина, подаренного ей Николаем три года назад, да штуку простынного, белого. А выручила-то всего... стаканчик соли, каравай хлеба, немного пшена, литров пять керосина да несколько кусочков сахара для самых маленьких. Стоит уже вторая военная зима. Вторая зима без Коли....

Захныкала маленькая Шура, заворочался разбуженный ею Боря. Самых маленьких Ольга брала спать с собой. Дала девочке уже почти пустую грудь, та жадно припала, сосала шумно и долго. Шуре год и семь месяцев, но отнимать ребёнка от груди в такое время, когда не знаешь, чем накормить, очень жалко. Хоть и молока-то того кот наплакал, но всё же... Шура растёт медленно, только еле-еле, с посторонней помощью, начала вставать на ножки... Сердце разрывается смотреть на постоянно голодных детей, слушать их бесконечные разговоры о еде, о том, кто бы из них сколько смог съесть хлеба. Ту, первую зиму, они переживали легче: оставалась ещё мука, картошки накопали осенью порядком, грибов дети наносили. Оставались ещё куры от мирной жизни. За осень и зиму кур съели, кормить их всё равно стало нечем. А эта зима принесла настоящий голод. Картошку, что накопали с огорода, почти всю забрали. На сельсовете висит плакат, написанный огромными тёмно-синими буквами «Всё для фронта! Всё для победы».

Оставшуюся картошку почти доели, хоть и сильно экономили. Закончилась соль. Ольга со слезами вспомнила, как вернувшись сегодня, отрезАла от каравая тоненькие ломтики, как раскладывала перед каждым, как старшие девочки, словно сговорившись, отодвинули свои. Как насыпала в центре столешницы маленькой горочкой несколько щепоток соли из той, что выменяла, а маленькие тыкали в неё пальцы и с жадностью обсасывали. Хоть бы скорее весна, всё-таки пойдут корешки, щавель, дети принесут из леса живицы. Но ещё только половина января. Сегодня они ели настоящий хлеб, хоть и не вволю. Сама же она давно печёт его с разными добавками: мякиной, надёрганными с осени семенами конского щавеля, даже с опилками. Хлеб имеет странный вкус, застревает в горле, стоит колом в желудке. У ребят постоянные запоры, огромные вздутые животы. Ольга каждый день боится, как бы дети от голода не позарились на что-то колхозное. Она всячески их уговаривает, уверяет, что война скоро закончится, что вернутся папа и Анатолий и они заживут все по-прежнему, как раньше, и будет вволю настоящего хлеба и всего-всего, чего только они пожелают. А трогать чужое, особенно колхозное, нельзя, иначе её, Ольгу, посадят в тюрьму, а их всех отправят в детские дома, как пятерых детей тёти Кати Воробьёвой, которая собирала колоски на колхозном поле. А ещё она говорила, что своим терпением они помогают папе и брату одолеть врага.

Только где теперь их папа? Последнее письмо от Николая пришло в середине ноября. Ольга старается не думать о плохом, но при виде почтальонки сердце у неё начинает громко стучать и больно отдаваться в висках, а ноги слабеют и становятся ватными. Эту длинноногую некрасивую девочку Нюшу ждёт всё село, и всё село её боится. В последнем письме муж спрашивал, как она справляется с детьми, все ли здоровы. «Я знаю, Оленька, что вы голодаете. Продай моё зимнее пальто с каракулевым воротником. Вернусь - наживём. Продай резной шкапчик, что я делал; вы пока без него обойтись можете. Продай или обменяй, если что осталось, из мануфактуры», писал он. Ольга никогда не жаловалась ему на голод, а только Коля и сам знал. Тяжело ей, конечно, а кому легко? Пальто его она пока не трогала, да, видно, к тому идёт. Маленький резной, под красное дерево, навесной шкаф для посуды, с любовью сделанный мужем до войны, ещё висел на стене. А из мануфактуры, можно сказать, ничего уже и не осталось, всё свезла за бесценок перекупщикам в район. Это её с детьми пока и спасало.

Николай её был хорошим столяром, делал мебель на заказ. Но желающих и до войны было немного. Поэтому каждый год, зимой, когда работы на селе становилось поменьше, уезжал он в Ленинград и шли тогда им от него посылки с мукой, крупой, сахаром, одеждой для детей, отрезами

всевозможной ткани. Ольга вспомнила, как провожала его на фронт. Сначала, в последних числах июня сорок первого, ушёл их старшенький. Анатолию едва исполнилось восемнадцать; он смотрелся совершенным ребёнком в коротком кургузом пиджаке и серой отцовской кепке. Не пришло ещё первое письмо от него, как призвали Николая. И призванные и провожающие - все собрались возле сельсовета. Вместе с мужем уезжали двенадцать человек. Плакали дети, женщины голосили, а Ольга будто закаменела, не могла выронить ни слезинки. Просто сжалась, как пружина и всю дорогу до сборного пункта молчала, только крепче прижимала к себе полуторамесячную Шуру. Зато Коля, когда обнимал в последний раз самых маленьких, низко наклонил голову, пряча заблестевшие глаза.

Ольга думает о них каждый день и даже ночью. Детям тревоги не показывает, а маленьким читает послания Анатолия и старые письма отца, только всё по-новому, придумывая всякие невероятные истории о том, как фрицы боятся наших красноармейцев и как смешно драпают от них. Ребятишки радостно смеются, смотрят друг на друга, на мать, и у них на короткое время появляется хоть немного живого блеска в измученных голодных глазах. А Ольга, стараясь показать, как она тоже рада «новому» письму, через силу делает весёлые глаза и хохочет вместе с ними.

От сына письма приходят чаще. В последнем Анатолий пишет, что лежит в госпитале, но ранение, дескать, пустяковое - скоро в строй. Пишет также, что от отца давно ничего не получает, но уговаривает её не волноваться, письма на фронте теряются часто. Ольга аккуратно складывает дорогие треугольники его писем, подносит к лицу, нюхает, но сероватая бумага пахнет пылью, чернилами, порохом и ещё чем-то непонятным и чужим. В свои неполные сорок лет она безоговорочно признавала главенствующей роль мужа в их многодетной семье. На втором месте всегда видела старшего сына и, только потом, себя, как мать и хранительницу очага. Она плохо помнила сына ребёнком, хоть он и был её первенцем, потому что детства у него, можно сказать, и не было. Родившись первым, он негласно взял на себя ответственность за всех, кто родился после него. Всегда он был рядом, на подхвате, часто помогал в совсем уже не детских делах, был послушным, по-взрослому серьёзным и ответственным. Его и называли не иначе, как Анатолием, причём все - от соседей и родителей до малышей.

Ветер всё не прекращается; вьюга за окном воет на все голоса, то немного успокаиваясь, то принимаясь с новой силой. Ольга представила, как через день или два, когда непогода, наконец, отступит, придётся по бездорожью пробиваться на дальние поля за сеном для колхозного стада. Как будут рваться из сухожилий кони, с хрустом ломая оглобли и громко и судорожно всхрапывая. Как из последних сил, проваливаясь по пояс в рыхлый глубокий снег и, помогая друг другу и лошадям, будут упрямо тащиться обессилившие, недокормленные женщины и подростки. И над всем этим, над их спинами и головами, в густом морозном воздухе, повиснет белое подвижное облако пара от их прерывистого дыхания и нечеловеческих усилий. Но никто в такие минуты не ропщет, никто не хнычет, никто не жалуется. Все знают: на фронте ещё тяжелей; там пули и смерть, там груды развороченного железа, там горит земля под ногами, там нет дороги назад. В правлении колхоза сводку читают вслух каждое утро. Всего несколько минут отведено на информацию, люди слушают её молча со строгими серьёзными лицами. Враг силён, и наши сдали уже немало городов, но немцы теперь не продвигаются так стремительно, как в начале войны, и тоже несут существенные потери. В каких-то ста километрах их дальняя авиация неоднократно пыталась бомбить Ярославль и Рыбинск. Ольге становится страшно при мысли, что на них тоже могут сбросить бомбы, если линия фронта хоть немного продвинется в сторону Костромы. Конечно, им повезло хотя бы в том, что они не живут, как многие, на оккупированной территории, не слышат чужую речь и не прячутся в лесу. Поэтому им нужно терпеть и верить в победу вместе со всей страной и работать в два раза больше, в три..., во много раз.... Чтобы хоть чем-то помочь тем, кто погибает, кто мёрзнет в окопах, кто поклялся стоять до конца. «Где ты сейчас, Коля? Жив ли? А если жив - почему молчишь? Выписался ли из госпиталя Анатолий? Только бы жили..., только бы выжили.... Только бы вернулись!»,- Ольга проглотила горький ком, в потёмках осторожно погладила детские головки. Скоро утро. Ветер окончательно выстудил за ночь их старенький дом, сразу лишив его всякого уюта. Нужно встать, растопить печь, вскипятить воду - скоро поднимать детей.

Ольга стянула со спинки кровати тёплый вязаный платок, ногами нашарила на полу большие мужнины валенки, прошла к столу. На ощупь нашла в укромном месте спички, зажгла лампу, прикрутила фитиль. Неяркий огонёк тускло осветил нехитрое убранство жилища, большую русскую печь, самодельную деревянную кровать у стены. Вот они, её главные помощницы - Лёля, Валюшка. Лёля почти полностью заменила Анатолия; работает в лесу с бригадой женщин, заготавливает дрова для отопления правления колхоза, школы, сельсовета, общественной бани. Домой возвращается поздно, кладёт в сенях топор, кое-как проглатывает скудный ужин, без сил падает на подушку и забывается беспокойным тяжёлым сном. Каждый вечер Валюшка с трудом «ставит» к печке её обледеневшие ватные штаны, забрасывает наверх задубевшие валенки.

Ольга приподнимает лампу, несколько минут с жалостью смотрит на девочек. Лёля спит на спине, вытянув вдоль пёстрого лоскутного одеяла крупные, загрубевшие, совсем не девичьи руки. Валюшка лежит ничком, разметав по подушке тёмные курчавые волосы: маленькая и узкоплечая, в свои пятнадцать лет она едва смотрится на двенадцать. Ей тоже досталось работать наравне со взрослыми с первого военного лета. В её обязанности входит перевозка молока с фермы на сырзавод. Лошадей не хватает, самых сильных и молодых забрали на нужды фронта, в хозяйстве же остались необъезженные жеребята да несколько старых одров, которых в мирное время давно бы списали. Есть ещё старый мерин Мальчик, да странно огромная кобыла по кличке Любка, про которую говорят, что у неё два сердца. Валя возит молоко на двух быках. В помощь к ней приставили одноногого инвалида дядю Пашу. Дядя Паша высокий и носить с ним тяжёлые бидоны с молоком девочке очень неудобно. Особенно тяжело их снимать с высокой телеги. Первое её рабочее лето выдалось жарким. Волы, измученные оводами, не слушаясь команды и натянутых постромок, рванули однажды к реке. Через несколько минут девчонка с громким плачем металась у воды не зная, вылавливать ли ей опрокинутые в реку бидоны с молоком или вытаскивать грузного дядю Пашу, который беспомощно барахтался и пытался выползти на берег. Она пыталась ухватиться руками за его культю и тут же поняла, что та отстегнулась, а её незадачливый хозяин вот-вот захлебнётся. Упрямые животные, переломав оглобли, зашли по шею в воду, и блаженствовали в ней, громко дыша и прикрывая веки. Помощь пришла неожиданно: прибежали женщины, работавшие на сырзаводе и видевшие всё произошедшее. Они быстро выловили фляги, достали из воды дядю Пашу и выгнали на берег волов. Ольга вспомнила, как рыдала Валюшка вечером того же дня, зарыв лицо в её юбку. Что она могла сделать, Ольга? Чем успокоить? Разве что гладить её по растрёпанным курчавым волосам, по вздрагивающей от плача слабой спине? Все подростки в селе работают наравне со взрослыми. Мужчин в селе почти нет, а те, что остались, - либо ветхие старики, либо инвалиды. Недавно вернулся с фронта муж Настёнки Груздевой - Василий. На передовой потерял он обе ноги, но выжил и теперь, в хорошую погоду, ездит по селу на каталке, отталкиваясь от земли двумя толстыми деревяшками, похожими на утюги. Даже Василий при деле: он чинит сбрую, мешки из рогожи, паяет односельчанам прохудившуюся посуду. После случая с волами девочка уже не плакала, а только как-то, вдруг, повзрослела, и взгляд её огромных тёмно-карих глаз стал серьёзным и совсем не детским. Иногда Валюшке на сырзаводе наливают трёхлитровый

бидончик пахты. Она приносит его домой с тихим достоинством кормильца. Изредка в этой запашистой жидкой массе попадаются крохотные крупинки масла.

Ольга знает, что в конце грядущего лета дочь уедет в Кострому для обучения в ФЗО. Они уже получили предписание районного комитета комсомола; стране нужны кадры - ткачихи, прядильщицы, мотальщицы, мастера по наладке оборудования.

Вверху, на полатях, послышалось сонное бормотание и возня. Ольга, приподняв лампу, заглянула туда. Николка и Витя к утру замёрзли и натянули одеяло до самой макушки. Сбоку, ближе к печи, подвалившись под бок к Николке, сладко спит Сашок. Скоро ей и девочкам на работу, а мальчишки останутся няньками и будут справлять нехитрое хозяйство. Каждый день, чтобы помочь ребятам приглядывать за малышнёй, приходит старенькая бабушка Николая. Ольга, кое-как одевшись, вышла на улицу. Став на занесённом снегом крыльце, несколько минут смотрела она через белую пелену на дальнее поле, на еле различимую тёмную полоску леса. Если долго идти, никуда не сворачивая, то там, за той заснеженной далью, за нескончаемым лесом - линия фронта. Там её Николай и Анатолий и много других, таких же, как они: молодых и не очень, оставивших своё жильё, чтобы защитить Родину. А Родина, -это и заснеженное белое поле, и этот, едва различимый лес, и ручей за их селом, зарастающий летом ивняком и черёмухой, и дети её, прижимающиеся под утро друг к другу, чтобы согреться, и она сама, Ольга - тоже Родина. Вот-вот начнётся новый трудовой день второй по счёту военной зимы. Она ещё не знала, что впереди, кроме этого вьюжного дня, будут ещё две, не менее трудных зимы. Что совсем скоро почтальонка Нюша принесёт ей казённую бумагу со страшными словами, от которых отнимаются ноги и костенеет язык. Что её мальчик, её Анатолий, вернётся домой в конце войны, и через несколько месяцев скончается под рукой хирурга от совсем пустяковой операции. И что она, убитая горем и бессмысленностью этой смерти, не сможет доставить тело сына в осеннюю распутицу домой и вынуждена будет похоронить его в районном центре, почти в 70 километрах от родного села. А ещё она не знала и не думала, что каждый день она с детьми совершает маленький подвиг, который вливается в общий подвиг её огромной страны, с каждым днём неминуемо приближая Великую, долгожданную и такую выстраданную ПОБЕДУ.

 

 

         Мадонна

Перед закатом аккурат за домом,
у старого разбитого гумна,
рожала тихо русская мадонна
и только в том была её вина,
что не сильна была она словами
(таких полно от веку на Руси),
искусанными чёрными губами
шептала только: «Господи, спаси…»

А рядом, за соседским старым садом,
пел патефон, плыла чужая речь,
и лишь Господь да ветхая ограда
смогли её с ребёнком уберечь,
когда она испепелённым сердцем
сквозь песню и гортанные слова
услышала тот первый крик младенца,
сама держась в сознании едва.

«Спасибо, Господи…», - промолвила устало,
прижав к груди любимое дитя.
Казалось, солнце нимбом воссияло,
ей кончики волос позолотя, 
в тот самый миг, когда она гасила
готовый вырваться из горла стон.
Ах, сколько их по матушке России -  
таких святых непризнанных  мадонн?!
Они не только в этой деревушке
затерянной смоленской стороны...

…А там, за лесом, грохотали пушки.
Стоял июль. Шёл первый год войны.

 

                             Письма

Письмо  небогатого помещика Орловской губернии Ивана Николаевича Кармашова к предмету своего воздыхания – 19-летней красавице, дочери подполковника в отставке графа Григория Аркадьевича Васильцова, Юленьке. 


Вы разрешите мне в письме моём
Вам рассказать, как  мною Вы любимы,
Как Вы нежны, легки, неповторимы,
Как хороши - и вечером и днём.

Мне мило так сиянье Ваших глаз,
Прекрасных уст лукавая улыбка…
Моя надежда призрачна и зыбка -
В моём именье нынче видеть Вас.

О! Если б Вы весеннею порой
Меня здесь непременно навестили,
Великодушно дерзость мне простили, -
Я был бы счастьем полон, ангел мой!

Мне б только слышать, как струится шёлк
Вкруг Вашего божественного стана,
Не знающего малого изъяна,
И за столом сидеть наискосок.

Внимать с любовью сладостным речам,
Из Ваших уст волнующих текущим,
И мрамор плеч мне лицезреть  зовущий,
И Ваших глаз безмерную печаль.

И целовать, украдкой от других,
В перстнях холодных трепетные пальцы,
Кружить Вас в вихре огненного вальса,
И локонов касаться золотых.

Так будьте ж снисходительны, мой друг,
К моей любви невольным проявленьям:
Волнениям, метаньям и сомненьям, 
И восхищеньям, вырвавшимся вдруг.

Я за надежду тщетную мою  
В который раз прошу у Вас прощенья…
И остаюсь в любовном упоенье,
И Небеса, мой друг, за Вас молю.
 

Прошло немногим более ста лет.  И вот уже короткие СМС сообщения вытеснили сокровенные письма на бумаге.  Итак, пять СМС одного современного молодого человека своей девушке:

1).  Привет! Ну, чё? С утра опять в ЮТУБЕ?
Чё в нём торчать? Голимый «хренатин»…
И, знаешь…,  не раскатывай-ка губы, -
я не совсем законченный кретин.
А если что-то там не догоняешь,
так напряги извилину свою…
А то… заладишь вроде попугая
заморского – что слышу, то пою…


2).  Блллин…!  Выпали же мне такие муки!
Пытаешь то с пристрастием, то без…
Ну на кой ляд, скажи, тебе «Suzuki»,
ведь есть вполне приличный «Mercedes»?

 3).  Нет от тебя ни радости, ни толку…
Одних  амбиций -  непролазный лес…
А, между тем, ко мне другие «тёлки»
питают неподдельный интерес. 

Да! Например, Лабазникова Катя…
Со всех сторон – нормальная герла…
Я говорил не раз тебе: «Не катит -
встряхнулась, повернулась и пошла!»

4).  Или Козлова… у неё папашка –
не кто-нибудь – народный депутат.
Мамаша, правда, та ещё алкашка,
но в остальном – «ништяк»  и «аккурат».

5).  Опять ты завела свою пластинку…
С тобой трындеть – ну,  полная тоска!
Я всё сказал…  Но если ты «блондинка»…
Ну, всё! Достала! Отвали! Покааааа…

11.03.2015

Вот и последний круг...

Катится лето по кругу, - 
вот и последний круг…
Скоро уж рыжая «вьюга»
раззолотит мой луг,
сад и опушку леса,
где осокорь на горе
щупает поднебесье
в трогательной игре.
Красочно и картинно
там, за рекой на юру,
вдруг полыхнёт осина
факелом на ветру.
Только смолистая ёлка
(ей что зима, что весна)
будет душиста и колка,
и зеленым зелена.
28.07.2015

     Летний дождь

Я дождь люблю, его тугие струи,
настойчиво летящие к земле.
Они звенят, как ласковые струны,
и кажется, что на моём столе
позвякивает в тон дождю посуда
под гул грудной из туч необложных,
и маятника рвётся амплитуда
на потемневших ходиках стенных.
А за стеклом остывшим - новой лужи
пузырчатое ширится кольцо,
и мокрый кот, смешной и неуклюжий,
стремительно несётся на крыльцо.

12.07.2015

Я и мишка. По стихотворению А. Барто Уронили мишку

 
Уронили мишку на пол,
оторвали мишке лапу,
и теперь мой бедный мишка
симпатичный, но не слишком.
Кто же нам в беде поможет?
Кто пришить нам лапу сможет?
Папа наш, конечно, занят.
Целый день он на диване,
и не просто так лежит,
а болеет за «Зенит»
или, может, за «Динамо»…
Остаётся только мама.
Я бегу на кухню к маме.
Мама с мокрыми руками:
у неё сегодня стирка, 
пол, обед, сестрёнка Ирка,
и, к тому же, в воскресенье
не бывает настроенья.

Долго я в тот день гадала,
а потом иглу достала,
послюнила нитку, вдела
и скорей взялась за дело.
«Потерпи», - сказала мишке, -
Помогу тебе, плутишка.
Как-никак,  а мы – друзья,
а друзей бросать нельзя».
Я взялась за дело смело,
но трудилась неумело -
уколола трижды палец.
(Мишка мой терпел, страдалец)…
Наконец, пришита лапа.
Поздравляю, косолапый!
Мне уже совсем не больно.
Мишка рад и я довольна.
Вот такие мы друзья,-
мишка плюшевый и Я!

05.06.2015

Детям Донбасса

Детям, погибшим на территории Донбасса в результате  боевых действий Украинской армии.


Уже застыли слёзы,
лишь по спине морозом…
Пропитан горем воздух
от неба до земли.

Вчера две белых розы…
две белых-белых розы…
невинных белых розы
на грудь к тебе легли.

Ну что тебе могила,
постылая могила,
что, говорят, уныла,
сыра и холодна,

когда тебя сгубила…,
предательски убила,
безжалостно убила
любимая страна?!
19.01.2015

 

Моей дочери или прощание с детством

 
Был летний вечер, час приятной лени,
Когда все мысли с грустью пополам,
Уже густые бархатные тени
Причудливо ложились по углам.

Ворвавшийся в моё окошко ветер
Призывно звал в страну неясных грёз,
И слаще не было на целом свете
Горячих и невыплаканных слёз.

Мне эта тишина давно знакома,
Мне с детства нет любимей и родней,
И этих запахов родного дома,
И по углам играющих теней.

Всё тот же стол и книжные страницы,
Закладка и на тумбочке часы,
Знакомый скрип знакомой половицы,
На зеркале две тёмных полосы.

Но что-то изменилось в этом мире -
Не то, не так, хоть истина стара:
Собака лает, дважды два – четыре,
Один плюс половина – полтора.

Так я одна сидела и грустила,
И мне, конечно, было невдомёк, 
Что это детство тихо уходило,
Легко ступая через мой порог.

Оно шагало мягко и упруго,
Как кошка на исходе февраля.
И пал уже туман над дальним лугом,
И сна ждала уставшая земля.

Казалось, дверь незримую открыла я,
В мир новый, неизведанный, иной…
…И светлые, невидимые крылья
Сомкнулись над моею головой.

 

Семья.

                         Написано в технике монорим

 
Вчера весь вечер думал я:
Что в слове маленьком "семья"?
Как от начала бытия
менялись радости житья?
Пришли из школы сыновья
и дочка младшая моя...
Скажу вам, правды не тая, -
я счастьем полон по края.
Или нагрянули друзья,
когда в кармане ни копья...
Но по законам пития
у нас наливка есть своя.
Пусть груды грязного белья,
а в ванной, жаля как змея,
бьёт снова мощная струя,
грозя снесением жилья,
и снова целый день снуя,
и на бегу сухарь жуя,
летаю легче воробья -
и этим тоже счастлив я.
Заглянут в праздник кумовья,
золовки, тётки и дядья,
и долго буду слушать я,
как хороша семья моя.
Ещё прибавится семья:
пойдут невестки и зятья
и внуков целая скамья,
надеюсь будет у меня.
Так, счастье общее куя,
мирясь и ссорясь, хлеб жуя,
и слёзы нежности лия,
плывёт семейная ладья.
Здесь кто-то, желчи не тая,
мне возразит: "Галиматья!"
Мол, не таковские мужья!
Смешна, мол, версия сия.
Пусть я - последняя свинья,
и бог им будет всем судья,
но не хватает им чутья, -
мешает злости чешуя.
Так будь же счастлива, семья,-
моя и ваша, и твоя!
Вот-вот... - совсем не важно - чья.
Простая, крепкая СЕМЬ "Я"

Ах, бессонница!

Ах  ты, стерва  забубённая,
Бессердечная, привычная!
То ли ты тоска зелёная,
То ль подруга закадычная?
Только щёлкну выключателем, -
Тут как тут, - вползаешь коброю.
И лежу всю ночь… мечтателем,
Всё кляня тебя, недобрую.
Наступаешь «тихой сапою»,
До утра лишая  голоса:
То за горло схватишь лапою,
То опять дерёшь за волосы...
Рядом ты, а мне всё кажется, -
Словом не с кем перекинуться.
Вот придёт опять, разляжется…
Эй, могла бы ты подвинуться?
Обнаглели твои «лучники»,
Беспардонна твоя  «конница»...

Сколько лет мы неразлучные,
Боль моя, моя бессонница?!..»
 
                                                                          Октябрь 2012                  
   Янтарные бусы
Янтарные бусы ты мне подарил в день рождения.
Ты их сквозь страну возле самого сердца провёз.
В них тускло светилось моё и твоё отражение,
Как будто искало ответа на главный вопрос.

Опять мы пытались с тобой друг о друга согреться,
Пытались продлить наше лето и чувство спасти.
Мы оба виновны, - не дали костру разгореться
И, вновь,  налетел холодок  в середине пути.

А нам и нужна-то была лишь какая-то малость:
Немного терпения, веры, а может,  тепла, 
Но ты уезжал, я опять до зимы оставалась, 
Опять на кострище любви остывала зола.

И вот уже реже звонки, да и письма коротки.
Мы начали оба с тобой, наконец, понимать:
Терпела крушение наша любовная лодка,
А мы не пытались с тобой эту лодку спасать.

Кто прав, кто не прав был тогда, рассуждать не берусь я,
Но, только теперь, на закате оставшихся дней,
Напомнили мне о тебе  те янтарные бусы,
Что тихо лежали в шкатулке забытой моей.

16.09.11
 
 

Администрация Смоленской области

Департамент Смоленской области по культуре и туризму

Культурное наследие земли Смоленской

http://obd-memorial.ru

Праздники России

Журнал  для библиотекарей

Библиотекарь.Ру

 Газета "Культура"

РусРегионИнформ

Новый  сетевой  проект

Библиотека рекомендует

 

 

 

Медынский, В. Р.    Стена: роман / Владимир Мединский. – М.: Просвещение, 2016. – 624с.

   Иванов, А.В.  Тобол. Много званых: [роман-пеплум] / Алексей Иванов. – М.: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017. – 702,[2] – (Новый Алексей Иванов).

Задорнов, Н. П.    Капитан Невельской: роман / Николай Задорнов. – М.: Вече, 2016. – 608с. – (Сибириада. Собрание сочинений).

Дворецкая, Елизавета.    Ольга, княгиня зимних волков: роман/ Елизавета Дворецкая. – М.: Издательство «Э», 2016.- 608с. – (Исторические романы Елизаветы Дворецкой).

Петч, Оливер.    Дочь палача и черный монах/ Оливер Петч; [пер.с нем.Р. Н. Прокурова]. – М.: Издательство «Э», 2016.- 608с. –(Новый шедевр европейского детектива).

Ряжский, Г.    Колония нескучного режима: роман / Григорий Ряжский. – Спб.: Азбука: Азбука – Аттикус, 2016. 576с. – (Азбука – бестселлер. Русская проза).

Свечин, Николай.   Охота на царя/ Николай Свечин. М.: Эксмо, 2015.- 288с. – (Детектив Российской Империи). 

 

 

 

Электронная библиотека

Библиотечная система

субъектов Российской Федерации

 

©Муниципальное казённое учреждение культуры «Сычёвская централизованная библиотечная система», 2017

Web-canape — создание сайтов и продвижение

Яндекс.Метрика

Главная | RSS лента

215280, Смоленская область, г. Сычевка, ул. Б. Пролетарская, д. 2
8 (48130) 4-11-81
libsych@rambler.ru