Верейский  Орест Георгиевич - советский художник-график, иллюстратор, плакатист. Член союза художников СССР. Народный художник СССР. Член-корреспондент Академии художеств СССР. Лауреат Государственной премии СССР в области искусства (1978).

  Родился Орест Георгиевич 7 июля 1915года в с. Аносово Сычевского уезда Смоленской губернии в семье известных российских деятелей культуры. Его отец-известный художник Георгий Семенович Верейский, а мать Елена Николаевна - писательница, дочь историка Н.И.Кареева. Детские годы Верейский провел (до 1922 года) в Аносове. Становление Верейского как художника проходило в Ленинграде. Главным его наставником в искусстве был отец. С 1940 года Верейский жил и работал в Москве. 

Полного расцвета таланта Ореста Верейского достиг в годы Великой Отечественной войны – в годы высочайшего напряжения всех моральных, интеллектуальных и физических сил советских людей. «В эпоху великих испытаний он обостренным зрением увидел и оценил красоту и силу простых человеческих чувств понял, какое нескончаемое богатство поэтического содержания кроется в самых обыденных сценах нашей жизни», – писал о Верейском искусствовед А.А. Каменский.

Из наиболее интересных работ, созданных Верейским в годы войны следует указать на снайперские меткие в своем лаконизме зарисовки военной жизни, выполненные им для газеты Западного, (затем 3-его Белорусского) фронта «Красноармейская правда», то добродушно-шутливые, то беспощадно—язвительные карикатуры, которые он (никогда ранее не бывший карикатуристом) рисовал для журнала «Фронтовой юмор».

Военные дороги привели Верейского на памятную ему с детских лет родную смоленскую землю. В частности, в 1943 г. им создана серия акварелей и тушевых рисунков, запечатлевших жизнь Смоленска и трагически величавый облик освобожденного от немцев древнего русского города («Смоленск», «Смоленский узел», «Восстановление связи на улицах «Смоленска», «Смоляне на восстановительных работах») и т. д.

Очень широко известен Верейский как художник книжной графики. Им были иллюстрированы произведения Шолохова, Паустовского, Фадеева, Пришвина, Бунина, Хэмингуэя и др. Среди других послевоенных работ Верейского также необходимо указать на серию рисунков, посвященных жизни и походам великого русского полководца А.В. Суворова. Эти рисунки потребовали от художника глубокого изучения исторических документов, литературных источников и обширной суворовской иконографии, которые с большим успехом экспонировались на Всесоюзной художественной выставке (1950). Огромную художественную и вместе с тем познавательную ценность имеет «Художественный репортаж» Верейского. Верейский часто бывает за рубежами СССР. Результаты его заграничных поездок каждый раз выливаются в серии рисунков. Так появились серии рисунков и акварелей «По Чехословакии» (1955) «По Сирии Ливану и Египту» (1955-1956), «по Китаю» (1957), «По Финляндии» (1958), «По Исландии» (1959). Побывал О.Г. Верейский и в Америке (1961).

Орест Георгиевич Верейский в 1958 году избран членом-корреспондентом Академии художеств СССР и удостоен звания заслуженного деятеля искусств РСФСР. Московские художники избрали его членом правления и председателем графической секции МОСХа.

В 1958 – получил золотую медаль на Международной художественной выставке, Брюсселе. Получил серебряную медаль на Международной выставке искусства книги а Лейпциге (1977). В 1981 году – почетную медаль на Биеннале иллюстрации в Братиславе.

За участие в иллюстрировании издания 200-томной «Библиотеки всемирной литературы» Верейский в 1978 году была присуждена Государственная премия. В 1984 году он был награжден Золотой медалью Академии художеств за иллюстрации и оформление романа Л. Толстого «Анна Каренина». Особое место в творчестве Верейского занимают иллюстрации к произведениям Твардовского, с которым художник встретился и навсегда подружился на фронте, в редакции газеты «Красноармейская правда». Именно образ Василия Теркина, созданный Верейским, был утвержден самим А.Т. Твардовским. Во всех этих работах художник-иллюстратор, зорко и вдумчиво проникая в замыслы авторов, духовно роднясь с ними, становится их соавтором. В этом корни огромной впечатляющей силы каждой творимой Верейским иллюстрации.

Работы художника находятся в Третьяковской галерее (ГТГ), Русском музее (ГРМ), Нижегородском государственном художественном музее, Научно-исследовательском музеи Российской Академии художеств в Санкт-Петербурге.

О. Г. Верейский умер 2 января 1993 года. Похоронен в Москве на Кунцевском кладбище.

Из статьи Наталии Ильиной, опубликованной в "Общей газете" в декабре 1993 г. :

 "на семьдесят девятом году скончался Орест Георгиевич Верейский, выдающийся мастер графики, академик, народный кудожник". Смерть эту преждевременной не назовешь: возраст смертный. Жизнь прожита не даром, многое успел покойный, имя свое прославил, отечество отблагодарило его - и Народный и академик. Значит, скончался человек старый, маститый. Так воспримут это сообщение люди, Верейского не знавшие. Но для тех, кто его знал и называл "Орик", он не был ни стариком, ни тем более "маститым". Узнав о его кончине, думая о нем, я услышала, что твержу одни и те же слова: "Какой это был прелестный человек!"  В книге "Встречи в пути", рассказывая о своем отце, известном художнике Г. С. Верейском, Орест Георгиевич пишет: "Отец был не только скромен, но и невероятно застенчив. Всегда старался видеть в людях доброе. Если приходилось быть свидетелем чьей-то бестактности, заносчивости, он испытывал мучительную неловкость".  Эти слова относятся и к Оресту Георгиевичу. Отец был его первым учителем. В двадцатые годы в доме Верейских бывали художники Александр Бенуа, Добужинский, Сомов, Яремич, Замирайло. Два года ученичества провел Орест Георгиевич в мастерской А. А. Осмеркина. Таким образом, будущий художник рос и складывался около представителей славного племени российской интеллигенции. "Рвется связь времен!" - говорили на похоронах Чуковского. Эти же слова уместно повторить, прощаясь с Верейским. С этим прелестным человеком, которого я знала 30 лет и уход которого нанес очередной удар по русской культуре.  Я вспоминаю, как во время дружных застолий в его доме на Пахре, каждый стремился что-то рассказать, "занять площадку", перебивали друг друга, но особенно часто - хозяина дома. Ему, с его учтивостью, с его воспитанностью, и слова иногда не удавалось вставить. "Орик, извини, я тебя  перебью!" - говорил кто-нибудь из нас, и сейчас мне кажется, что я - чаще других.  А ведь он был человеком блистательным! Начну с малого, с его золотых рук. Что бы у кого не ломалось - бежали к Орику. Отрывали от работы. А отказать он, конечно, не мог. Вот как это отразилось в его стихах: "Писать стишки, чинить очки - моя прерогатива. Но как-то раз я унитаз чинил друзьям на диво. Сверлю, точу, грибы ищу, пред делом не пасую. Я пью вино, гляжу в окно и изредка рисую".  В течение десяти лет мы с А. А. Реформатским проводили летние месяцы в маленьком доме на участке Верейских. Все эти годы А. А. и О. Г. обменивались шутливыми стихами. Псевдоним одного "Искандер Ислахи", второго "Маркиз де Конкомбр". Вот как рекомендует себя "маркиз" в очередном послании: "Имеет облик человека. Немолодого, сталось так, что вот почти уж четверть века, как он вступил в законный брак. Вальяжен. Выпить не дурак". Послание снабжено рисунком - автор изобразил свое лицо в удлиненной форме огурца. А. А. нежно любил Верейского. Сохранил всю их переписку, все стихи, и сегодня мне радостно и грустно их перечитывать.  Как-то в летний день мы с Людмилой Марковной Верейской сидели в саду, болтали, внезапно сверху послышалось щелкание кастаньет и топот. На балконе второго этажа, а вернее на площадке, куда выходили окна мастерской, танцевал Орест Георгиевич. Плясал - превосходно. Мы внизу умирали от смеха, а танцор сохранял полную серьезность. Отплясав, раскланялся и удалился. Он в то время, может быть, еще не был академиком, а уж членом-корреспондентом Академии художеств наверняка был.  Его великолепное чувство юмора проявлялось, конечно, и в рисунках. Каждый год его друзья получали новогоднее поздравление с рисунком Верейского. Новорожденный год изображался то в виде амура с крылышками, то в виде малютки-художника в берете, но голенького, то в виде танцующей девушки, полуприкрывшей лицо маской зайца (видимо, то был год "зайца"). Каждый рисунок был элегантен и остроумен. Они сейчас передо мной. Особенно больно мне смотреть на последний: поющий петух. Из его клюва вылетают цифры: 1993. Цифра 3 повторяется, становясь все бледнее, бледнее - и наконец исчезает. Будто художник предвидел, что в этом году его ждет "дорога не скажу куда". Он любил свой дом на Пахре. Любил свою мастерскую, откуда он однажды вышел, не зная, что больше туда не вернется. Там, в мастерской, там, на лужайке перед домом, я буду его видеть, вспоминая. Я вхожу, скрипнув калиткой, а он идет мне навстречу по залитой солнцем зеленой лужайке. Его больше нет. А у меня обрушился еще один кусок жизни."

Из высказываний Ореста Верейского:

 «Известно, что детство у человека по ощущению - самое долгое, юность - кажется, что не будет ей конца, а потом... Когда идешь с горки, шаг убыстряется. Бег времени почти физически ощутим.

Что войны, что чума?

- конец им виден скорый:

Их приговор почти произнесен.

 Но как мне быть с тем ужасом, который

 Был бегом времени когда-то наречен?"

 И еще у Ахматовой: "Какой короткой сделалась дорога, которая казалась всех длинней".

 Как несправедливо коротка человеческая жизнь - думаешь, когда тебе перевалило за семьдесят. Но если представить себе, как много прожито, пережито, изведано, увидено... Сколько радостей, бед, тревог, огорчений, ошибок, сколько дел вмещает одна человеческая жизнь - такая ли короткая, как нам кажется?  Хотелось бы еще сказать - сколько сделано! Но этого как раз и не скажешь. Потому что всегда кажется - мало, непростительно мало. Во всяком случае, по тому счету, какой постоянно предъявляешь себе. Нужно было, можно было - больше. Не по простому счету - бумаги, красок извел тонны. Если бы где-то велся такой немыслимый учет - право, было бы чем гордиться. Вон сколько наработал! Но не по весу же судить. Нет предела нашим устремлениям, только вот возможности, наверное, ограничены.  Сколько хороших книг хотелось бы еще проиллюстрировать, успеть бы только. Сколько лиц, чем-то в разное время привлекших твое внимание, хотелось бы нарисовать. Сколько набросков в твоих альбомчиках еще не реализовано.  Когда приходит пора подводить итоги, о чем ни думаешь, все неизбежно начинается со слов: недоделал, недоувидел, недо... Этих "недо..." - множество. Господи, кажется давно ли говорили: молодой, подающий надежды. И вдруг: "Вы художники старшего поколения..."  Вот что страшно - наступает время потерь. Теряешь близких - сначала родителей, потом старших товарищей, потом - снаряды рвутся рядом - уходят твои сверстники. Теряешь друзей, которых тебе со временем недостает все больше. А еще говорят, что время лечит...  Наверное, поэтому захотелось рассказать о тех, кого мне так недостает. Но я не сразу отважился написать о них, потому что прекрасно понимаю - не достаточно общаться с человеком, даже хорошо его знать, чтобы суметь рассказать о нем. Рассказать так, чтобы люди, не знавшие его, хоть немного его узнали, а знавшие - узнавали. Если бы каждому это было доступно - все могли бы стать писателями.  Я же - художник. Но зрительная память - благословенное профессиональное качество - помогает мне и тут. Вспоминая человека, с которым я часто и подолгу общался, отчетливо вижу его. Перед моим мысленным взором предстает он, как живой. Я слышу его голос, его манеру говорить, вижу его характерные движения, жесты, походку. Суметь бы только сделать обратный перевод - изображение в слово. Для меня - обратный, потому что я - иллюстратор книг. А иллюстрация - всегда своеобразный перевод. Перевод Слова на язык графики. Не слова, но их смысл, содержание становятся линиями, штрихом, цветом-рисунком. Это сравнение ни в какой мере не умаляет роли художника-иллюстратора книги, права на самостоятельность, так ревниво оберегаемого иллюстраторами. Здесь перевод - сложнейшая задача, и от меры отпущенного нам дарования, знаний, культуры зависит качество перевода МЫСЛИ на ИЗОБРАЖЕНИЕ. А тут у меня все наоборот - нужно выразить словами мелькающие в твоем сознании зримые образы. Легко ли?  Но, может быть, мой рассказ, помноженный на читательское воображение, сумеет дополнить то, что вы уже знали, читали об этих замечательных людях. Что-то добавить к уже сложившемуся в вашем представлении образу. И тогда моя скромная задача будет решена.

 Говорят, человек жив, пока его помнят и любят. Это - об ушедших. А живым воздавать должное хотелось бы при жизни."